Дополнительные файлы cookie

Разрешая использование файлов cookie, Вы также признаете, что в подобном контенте могут использоваться свои файлы cookie. Media Loft не контролирует и не несет ответственность за файлы cookie сторонних разработчиков. Дополнительную информацию Вы можете найти на сайте разработчика. Для того чтобы разрешить или запретить установку файлов cookie данным сайтом, используйте кнопку ниже.

Я согласенНет, спасибо
Logo
{aantal_resultaten} Resultaten
  • Страны
  • Темы
История переезда

"Я постоянно думаю о тех, кто не смог спастись". Редакторка DOXA об опыте сексуализированного насилия и вынужденной эмиграции

10.11.2023

Редакторы студенческого издания Doxa Армен Арамян, Владимир Метелкин, Наталья Тышкевич и Алла Гутникова проходили по уголовному делу в апреле 2021 года из-за того, что записали ролик в поддержку студентов и школьников, которые подвергались давлению со стороны образовательных организаций за участие в январских митингах в поддержку Алексея Навального.

Следствие усмотрело в этом ролике вовлечение несовершеннолетних в противоправную деятельность (статья 151.2 УК). Максимальное наказание по этой статье - три года колонии.

Тогда еще студентка, Алла мужественно прошла через все испытания домашнего ареста длиною в год, без российского загранпаспорта выбралась сначала в Армению, а потом в Германию и сейчас живет в Берлине (в сентябре 2022 года МВД России объявило экс-редакторов DOXA Аллу Гутникову, Наталью Тышкевич и Владимира Метелкина в розыск).


Армен Арамян, Наталья Тышкевич, Алла Гутникова и Владимир Метелкин
Фото: AFP/Kirill Kudryavtsev

Корреспондент Media Loft Ася Морская поговорила с Аллой о пережитых трудностях, планах на будущее, жизненной миссии и пережитом сексуальном насилии.

"Я постоянно думаю о тех, кто не смог спастись"

- Алла, я так понимаю, вы сейчас в Берлине? Как дела?

- Добрый день! Ну как сказать… Учитывая нынешнюю обстановку в мире, поводов для радости, в общем-то, немного, поэтому я бы сказала, удовлетворительно.

- Что вы думаете о переменах, которые произошли в вашей жизни за последние годы?

- Когда меня арестовали, мне было 22 года, а через 10 дней был мой день рождения. Я училась на четвертом курсе культорологии НИУ ВШЭ. Был апрель, я должна была через несколько месяцев защищать диплом и выпускаться из университета.

Шел 2021 год, и у меня был план в том же году или через год пойти на программу “Учитель для России”, суть которой в том, что молодые люди, необязательно даже с педагогическим образованием, едут в небольшой город или иногда в село или деревню и два года преподают там какой-то предмет, на котором они специализировались в университете.

Но потом, когда на меня завели уголовное дело по сфабрикованному обвинению о вовлечении несовершеннолетних в опасные для жизни действия, стало понятно, что, конечно же, никакой преподавательской карьеры в России у меня не может быть.

Речь шла уже не о карьере, а о том, останусь я на свободе или не останусь. В итоге удивительным образом меня все-таки не посадили в тюрьму, но до последнего, пока еще не началась полномасштабная война, полномасштабное вторжение России в Украину, я не была уверена, хочу ли я уезжать. В том числе и потому, что арест так действует психологически: я стала очень сильно сомневаться в своих силах.

Мне стало казаться, что вся жизнь, которая у меня была до этого, в которой были какие-то успешные проекты - я работала на нескольких работах, я была учебной ассистенткой в университете, преподавала детям - все это на тот момент будто бы было отделено от меня какой-то пеленой. Казалось, что все это никогда уже ко мне не вернется.

Я постоянно думаю о тех, кто не смог спастись. Здесь тоже своего рода неравенство.

У нас было очень много поддержки, в том числе международной. Письма в нашу защиту подписывали Джудит Батлер и Славой Жижек. Славой Жижек выступал в качестве свидетеля защиты на суде. Не физически, но его видео, характеризующее DOXA, там было представлено.

А еще журналистское сообщество, активистское сообщество - эта огромная поддержка оказала большое влияние на то, как дело освещалось. Как только есть такая большая огласка, сразу сводятся к минимуму риски совсем уж жестокого, вопиющего нарушения прав.


Фото: Instagram

Хотя мы знаем примеры, когда и огромная огласка никак не может повлиять, но в нашем случае это сработало. Очень сложно иметь эту свободу, зная, что огромное количество людей также ее заслуживают, постоянно читать эти новости, мысленно постоянно продолжать быть там, с ними.

"Если идет война, свобода уже не нужна"

- Что было для вас самым тяжелым за то время, которое вы провели под домашним арестом?

- Было два самых сложных и страшных периода. Первый - это когда это только-только произошло, я совсем не была к этому готова.

Мне часто говорят “Вы такая смелая, мы благодарим Вас за Ваш смелый поступок”, но правда заключается в том, что я не могла предположить, что за трехминутное видео нас могут уголовно преследовать.

Я помню первые недели после ареста как самые страшные, это большое потрясение для психики.

Помню, что я, например, постоянно отключалась посреди дня, могла сидеть на диване, разговаривать и начать засыпать, потому что я не могла вынести этой реальности. У меня были довольно сильные фобии, я боялась звонков в дверь, у меня начали трястись руки, когда я их слышала. Я боялась звуков проезжающих автомобилей под окнами.

Следующий, несравнимо более ужасный период начался после 24 февраля 2022 года, потому что если до начала полномасштабного вторжения мне казалось, что единственная моя проблема - это электронный браслет слежения на ноге, уголовное дело и угроза тюрьмы, а как только браслет снимут и уголовное дело закроют, я смогу уехать и буду в безопасности, то после начала полномасштабного вторжения стало понятно, что ничего уже хорошо не будет никогда и ничто на свете не может воскресить мертвых, убитых, залечить эти раны.

На фоне войны в России грянула новая волна цензуры и арестов, а у меня началась настоящая паранойя. Я была уверена, что будет еще один обыск, что на нас откроют еще одно дело.

Пока я не выехала за пределы России, я не могла заниматься ничем по-настоящему антивоенным и полезным.


Фото: Instagram

Когда я освободилась, я разучилась радоваться и очень сильно от этого страдала. Я целый год ждала этой свободы, но оказалось, что даже если она есть, но при этом идет война, эта свобода не нужна, потому что ты ничего не можешь с ней сделать, она не приносит радости.

В каком-то смысле было понятнее, когда я была на аресте, потому что была какая-то надежда на будущее, а теперь, когда тебя освободили, никакой надежды уже нет.

- Узнают ли вас в Берлине?

- Да, такое бывает нередко, хотя в Армении случалось еще чаще.

Мы уехали из России без заграничных документов, потому что их изъяли на обыске. Поэтому мы сначала уехали в Ереван. Там пошли в посольство Германии, они знали о нашей ситуации и смогли выдать нам временные эрзац-паспорта. Сейчас у меня вместо моего украденного российского загранпаспорта есть немецкий эрзац-паспорт на срок действия гуманитарного внж, то есть на три года.

В Ереване узнавали намного чаще, мы выехали из России в конце апреля, в Ереване было огромное количество россиян, уехавших из России после 24 февраля. Было сложно, потому что мы скрывали наше местонахождение, боялись, что нам не успеют выдать документы до объявления в розыск, очень сильно боялись экстрадиции. Поэтому общение всегда было очень неловкое. Люди подходили сказать слова поддержки и поблагодарить, а мне приходилось просить их хранить этот секрет и никому не рассказывать, что они меня видели.

"Важно говорить о том, что происходит"

- В Германии вы занимаетесь не только политическим активизмом?

- Да, год назад, осенью, я наконец-то набралась смелости и рассказала об опыте сексуализированного насилия, которое со мной произошло, когда мне было 19 лет. Эта история получила довольно большую огласку, со мной связались еще 10 женщин, пострадавших от того же самого человека.

Я помню, что после того, как эта история была предана огласке, я была на акции возвращения имен, потому что для меня очень важно сохранять память о жертвах террора; и вот на акции ко мне подходили люди и благодарили меня, но в тот момент я не знала, за что именно меня благодарят - за уголовку оппозиционную или за эту феминистскую деятельность. В любом случае мне было важно, что это кому-то может помочь. Я понимала, что это не зря.

Здесь, в Берлине, я прошлым летом играла в документальном спектакле “Exile promenade” на фестивале “Performing exiles”. Это такой большой фестиваль про разного вида исходы эмиграции. Спектакль был на английском, и я рассказывала о своем опыте домашнего ареста, о других политзаключенных, об антивоенном сопротивлении. Часть спектакля была о том, что я ясно высказывала свою позицию по поводу российского вторжения в Украину, в том числе говорила о том, что нужно вооружать Украину.

Этот спектакль в основном смотрели немцы. После спектакля ко мне много подходили и говорили, что никогда не слышали из уст людей из России такие лозунги.

Таким же удивлением для европейцев была и история про домашний арест и политзаключенных. В основном знают несколько самых громких историй. Навальный, Яшин, Кара-Мурза. А истории менее известные сюда не доходят.

Есть бесконечный спор о том, протестуют люди в России или нет. Мне кажется важным рассказывать о политзаключенных, особенно, когда это не активисты и и политики, а просто обычные люди.

Я имею в виду многодетных матерей, пенсионеров, школьников, студентов, рабочих. Есть, например, большое количество дел, связанных с поджогом военкоматов. Это символический акт, а в России этих людей судят за терроризм.

Я чувствую за это ответственность, потому что когда было наше дело, о нас писал The Guardian, я давала интервью The Economist, о нас снимали несколько документальных фильмов. Было очень много внимания, в том числе международного. А сейчас этого внимания уже нет, но политзаключенные все еще есть. Их намного больше, чем раньше, им все еще нужны помощь и поддержка.

Фото: Instagram

- Вы в том числе упомянули харассмент и ваше признание о пережитом насилии. Об этом как раз был мой следующий вопрос. Какой вы видите свою жизненную миссию? Ваше высказывание, которое придает смелости другим и подталкивает их тоже поведать свою историю, часть этой миссии?

- Да, разумеется. Это такой вид активизма, которым я начала заниматься, и думаю, сколько буду жить, столько и буду заниматься, потому что, к сожалению, очень много преступлений, связанных с сексуализированным насилием.

Недавно я приняла участие в подкасте «Мне за это ничего не будет» журналистки Насти Красильниковой. Подкаст описывает случаи сексуализированного насилия, домогательств, харассмента в русскоязычной среде. Там и депутат, и участники интеллектуальной игры, и кинокритик, и университетский преподаватель. В моем случае это был основатель образовательного проекта.

Я рассказывала свою историю и с ужасом слушала истории других пострадавших, многие из которых смогли объединиться. Одна из героинь смогла добиться справедливости в суде.

Алина Щеглова подала в суд после изнасилования, и насильника российский суд посадил. Для меня при этом еще важен момент с соблюдением прав человека в России, потому что понятно, что в стране абсолютно преступный режим и чудовищная преступная геноцидальная война, которую сейчас Россия ведет в Украине. Как мы знаем, это не первая война, и можно только надеяться и прилагать все силы, чтобы она была последней.

И мы понимаем, что режим будет бить по самым незащищенным группам населения, например ЛГБТК+. Вот приняли закон о запрете трансперехода, это ставит жизнь транс-людей в опасность. Также постоянно пытаются ущемить и умалить права женщин. Обсуждается, что феминизм - это экстремизм, постоянно говорят о возможности ограничения права на аборт.

Важно говорить о том, что происходит с пропагандой и всей системой образования везде, включая детские сады, не говоря уже о школах и университетах. Также важно говорить и об ответственности всех совершеннолетних граждан России за то, что наша армия совершает в Украине.

Армия - это не какая-то абстрактная деятельность, она состоит из людей. Это тоже чьи-то братья, мужья, сыновья...

По поводу проблемы гендерного и сексуализированного насилия понятно, что отдельный подвид этой проблемы и особенность - это когда насилие происходит в эмиграции. У многих пострадавших может не быть легального статуса в новой стране, они ждут документы. Или даже если есть внж, для них это все равно новая страна, они могут не знать языка, могут не знать, в какие инстанции обращаться. Это важная проблема. Опыт эмиграции - это опыт некоторой уязвимости. Важно, чтобы было какое-то сообщество, которое может поддержать.


Фото: Instagram

- У нас в Media Loft как раз выходит гайд о защите от домашнего  насилия в эмиграции и о том, что делать, если насилие произошло в другой стране.

- Настя Красильникова освещала случай в своем подкасте, когда были коллективные обвинения в адрес российского композитора Кирилла Широкова. Это очень серьезное обвинение, связанное с физическим насилием, удушением, покушением на убийство, нанесением порезов, увечий и тд.

Кирилл Широков получил гуманитарную визу и жил в Берлине. Сейчас точное его местоположение неизвестно, но у него немецкие гуманитарные документы. Понятно, что пока эта история не была публичной, у немецких властей не было возможности никак ее учесть, но в целом это тревожный момент. У меня есть надежда, что все-таки получится эту ситуацию в легальном поле разрешить, потому что это вопиющий случай.

"Я не знаю, хочу ли я вернуться"

- Расскажите, как происходил переезд. Задавали ли армянские пограничники какие-то особенные вопросы при переезде из Армении в Германию? И почему вообще выбор пал на Берлин?

- Было очень много опасений, связанных с выездом из Армении. На тот момент мы еще не были объявлены в розыск, что было успокаивающим фактором. Когда мы консультировались с местными правозащитниками, нам говорили, что на границе могут быть российские фсбшники, но я была отчасти готова к тому, что меня могут не выпустить и может произойти какая-то опасная ситуация.

Нас вывозила немецкая организация InTransit, основанная активистами из России. С их помощью немецкое правительство было готово выдать нам документы на замену. Эта была единственная возможность спасения.

Иначе мы бы остались в ловушке там (в Армении – прим. ред.) под угрозой возможности экстрадиции. К сожалению, сейчас, спустя уже больше года после того, как мы смогли выехать, все чаще случаются кейсы экстрадиции из Казахстана, например.

Нас смогли так быстро вытащить благодаря огласке и международной поддержке. Те, кто подвергся преследованиям и в некоторых случаям пыткам, но не имел такой огласки, не могут рассчитывать на быструю помощь. Иногда это стоит людям свободы, их возвращают в Россию.

- Скучаете по России? Если бы была возможность вернуться туда без страха, вернулись бы?

- Нет, я совсем не скучаю по России. Скучаю только по семье, которая там осталась. Но семья это не Россия.

К России у меня нет никаких теплых или нежных чувств. Если бы после того, что российская власть и российское государство со мной сделали, я бы испытывала какую-то ностальгию и желание вернуться, это бы уже был стокгольмский синдром. Но разумеется, я бы очень хотела, чтобы на территории России соблюдались права человека, права народов на самоопределение, потому что Россия частично состоит из колонизированных территорий колонизированных народов.

Хотела бы, чтобы в России был закон о домашнем насилии, чтобы детей и женщин перестали избивать, насиловать и убивать. Но в первую очередь я бы хотела, чтобы Россия полностью вышла из Украины и со всех оккупированных украинских территорий, чтобы все военные преступники предстали перед судом и чтобы все ответственные получили наказание за эту войну, чтобы было restitutional право, чтобы был большой суд вроде Нюрнбергского…

Но я не скучаю. Я не знаю, хотела бы я туда вернуться.

Автор: Ася Морская

Фото обложки: Vladimir Gerdo / Tass

_________________

Больше материалов в нашем телеграм-канале